double arrow

Художник исчезающего города 6 страница


Вот идеал натуралистической постановки»[20].

Перед нами — злая карикатура. Но противники бывают иногда проницательнее друзей. Поклонник театральности без берегов Н. Евреинов набросал — сам того не зная и не желая — черты ис­кусства будущего. Ему казалось, что он преехидно издевается. В «идеале натуралистической постановки» он видел подрыв самих Принципов драматического повествования. А речь шла о приемах, которые стали привычными для зрелищных форм нашей современ­ности. Прошло всего два десятилетия после премьеры «Трех се­стер», и молодой театральный режиссер Сергей Эйзенштейн созвал публику в цеха настоящего завода, где был разыгран спектакль «Противогазы», а в нем — будто по старому рецепту — имитировал­ся настоящий пожар.

Кого сегодня удивишь съемками в настоящих интерьерах? Для телеспектакля «Нахлебник» с М. Яншиным в главной роли была использована музейная помещичья усадьба, причем чинная, чо­порная необжитость вошла особой составляющей в режиссер­скую трактовку спектакля, имеющего как бы мемориальную цен­ность.

В нелепой фигуре «интеллигентного дворника», который ведет нас по дому Прозоровых и дает по пути необходимые разъяснения, мы видим сегодня вполне реальную фигуру ведущего. В телеви­зионных передачах эта функция иногда доверяется второстепен­ному персонажу, который близко знает участников будущей драмы, но смотрит на них несколько со стороны (как Журналист в цикле «Ваш корреспондент» или ведущий в «Кабачке»).

«Вам придется посетить... и утром, и днем, и вечером...». Звуча­ло как шутка, а оказалось сплавом двух распространеннейших теле­визионных принципов: серийности и репортажности. Те же «Три сестры» в телеинсценировке можно было бы, по числу актов, показать в четыре вечера. Передачи с Олимпиады так и подаются: утренние события, дневные, вечерние, час за часом, день за днем. Миг стыковки «Союза» и «Аполлона» был виден всему миру в са­мый момент происшествия. В знаменитой эстонской передаче «Сего­дня 25 лет назад» репортажность и серийность взаимно дополняли друг друга: журналист Вальдо Пант выходил в эфир в те дни, часы и даже минуты, когда двадцать пять лет назад разворачивались со­бытия, о которых он рассказывал.

«Вы можете потрогать... «четвертую» стену рукой...». Нет, пока еще не можем. Даже голография с ее обещанием объема воцарится на телеприемниках не сегодня и не завтра. Но подчеркнутая натураль­ность телевизионных двойников театральной бутафории — с этим мы сталкиваемся на каждом шагу.

Примеров этому множество. Мир эмпирии, казавшийся когда-то (полной противоположностью искусству, сегодня уверенно мобили­зуется для нужд художественного эффекта.

Недавно кибернетическую машину научили рисовать. Причем не просто рисовать, а изображать то, чего еще нет в природе. Скажем, имеется проект нового здания «Известий» на Пушкинской площади. Хочется поглядеть, каким предстанет его фасад справа, слева, вблизи, издалека. Счетно-решающее устройство по специальной програм­ме изготовит вам хоть сотню, хоть тысячу рисунков, меняя предпо­лагаемую точку зрения, предположим, через каждый шаг. Другое такое же устройство показывает снижение предполагаемого аппа­рата на планету Марс. Учитывается множество факторов: скорость и угол падения, плотность и давление атмосферы, сила притяжения, перепады температур. Вывод машины непререкаем: в данных усло­виях аппарат данной формы обязательно потерпит аварию. На ма­леньком экране мы видим в упрощенных контурах подробности космической катастрофы. Ученый, вздохнув, отправляется переде­лывать чертежи.

Посмотрев популярные фильмы об этом новом достижении чело­вечества, я вместе со всеми радовался неостановимой поступи ци­вилизации. Но мне и в голову не приходило, что все это имеет отношение к кинематографу как искусству. Вот почему вопрос, прозвучавший после одной лекции, застиг меня, что называется, врасплох.

— А не кажется ли вам,— спросил строгий бородатый студент, —
не кажется ли вам, что в будущем автор фильма сможет обходиться

без услуг студии, актеров, оператора и, уж конечно, без посредничecтвa режиссера? Лет через тридцать-сорок я, если доживу, может быть, смогу ввести в специальный аппарат собственные свои пред­оставления о будущем фильме — и получить его, этот фильм, в готовом виде...

— Дай-то бог,— растерянно отвечал я.— Только что же в этой ленте будет, собственно говоря, фильмом? Назовите это, допустим, «материализованными грезами сценариста Икс» или «историей, воплощенной в образы поэтом Игрек». К фильму в собственном смыс­ле слова ваш любопытный аттракцион не имеет ровно никакого от­ношения.

— Как раз наоборот,— прищурился бородач.— Ваш кинемато­граф — не более чем механическая предыстория настоящего кино, которое будет подлинно авторским и таким же непосредственно-личностным, как литература или живопись.

Если подумать, в этом есть логика.

За время существования кино от наших глаз стало ускользать обстоятельство, занимавшее современников кинематографических опытов Люмьера,— что человечество впервые в истории получило в употребление искусство фиксации, а не созидания. Поэт и мим, скульптор и танцовщик, композитор и архитектор потому-то и на­зывались всегда творцами, что реальность, оживающая в их творе­нии, была реальностью преобразованной, как бы сотворенной зано­во, рукотворной. Путь от факта жизни к факту искусства, от живой модели к живописному изображению был путем очень долгим, сложным, связанным с постоянным отбрасыванием из своего тво­рения всего мелкого, единичного, второстепенного.

И вдруг появился фотограф, а следом за ним и кинооператор, которые стали воплощать то, что они видели, не мудрствуя лукаво, простым нажатием на соответствующую кнопку съемочного аппара­та. Как было не вскинуться просвещенным современникам, как не заклеймить это вторжение механики в святая святых искусства, как не отлучить художников-фиксаторов от творчества вообще!

Такие приевшиеся определения кино, как «зримая литература» или «движущаяся живопись», выдают, конечно, не истинный смысл кинематографа, а лишь его желаемые качества. Литература или жи­вопись, как искусства рукотворные, не просто получали на экране некое дополнительное измерение, но пересматривались в корне — их система перетолкования реальности оказалась отброшенной, ее заменила другая система, которая с позиций прежней выглядела чистой «механистичностью». Новое часто прокладывает себе доро­гу в виде чуть-чуть подправленного старого...

Вопрос моего слушателя, казалось, внес ясность. Кибернетическое устройство рано или поздно отбросит «механистичность» и зловредный «копиизм», неизбежные до поры, и фильм станет в полном смысле слова зримой литературой или движущейся живописью. Если раньше, прежде чем появиться на экране, вещь или человек должны были существовать в реальности, теперь им разрешается существовать только в мозгу сценариста-внушателя.

Вот уж подлинно — настоящее кино!

Писатели-фантасты заселяют отдаленные планеты существами, отличными от нас. Земная жизнь возникла на органической основе, а там, у Ефремова или Шекли, Лема или Стругацких, она возни­кает совсем иначе, на базе, допустим, фтора или кремния. Фтори­стый человек, вставший перед изумленным читателем,— почти со­всем такой же, как мы с вами, только чуть повыше или потоньше да еще, может быть, фиолетового или зеленого оттенка. В других, более реалистических произведениях жизнь, возникавшая на иной основе, естественно, сильно отличается и в формах своих, так что существование колмогоровской мыслящей плесени становится не таким уж беспочвенным допущением, косвенно отозвавшись в зло­вещей стихии мыслящего Океана из «Соляриса».

Попробуем и мы представить себе фантастический облик кинема­тографа, построенного на иной, не фотографической основе.

Изобразительная способность камеры-обскуры (то бишь пра-прафотоаппарата) сравнительно поздно была подключена к опытам, использующим свет для почернения азотнокислого серебра. Некто Иоганн Шульц, врач из Галле, еще в 1727 году отпечатал светом на меловом осадке, пропитанном раствором азотнокислого сереб­ра, ряд букв — он пользовался простейшим трафаретом. Керамист Веджвуд в 1802 году обнародовал способ получения силуэтов и копирования рисунков на бумаге и коже, пропитанных все тем же раствором. Когда в 1827 году — после тринадцати лет неудач — от­ставной лейтенант Нисефор Ньепс добился наконец успеха в деле фотокопирования, он предназначал свое открытие для скорейшего изготовления печатных досок. Дагерротипия — термин, возникший после доклада Араго Парижской академии наук об изобретении Дагерра (7 января 1839 года),— первоначально означала получение любого изображения, будь то копия с рисунка или с реального предмета. Первый портрет был получен Дрэпером год спустя. И лишь к середине пятидесятых годов прошлого века продолжи­тельность необходимой экспозиции сократилась с двадцати минут до нескольких секунд. Если б не это последнее обстоятельство, бы­ло бы невозможно, во-первых, быстрое развитие фотографии, а во-вторых, само возникновение кинематографа на пленочной основе, с его шестнадцатью, а впоследствии и двадцатью четырьмя кадрами, проносящимися через обтюратор за одну секунду.

Пересмотрим естественную логику технического прогресса. Без­ответственно предположим, что человечество давно уже получило и киносъемочный и кинопроекционный аппараты и цветную, очень качественную пленку, но по-прежнему не в силах решить проблему короткой экспозиции. Каждый кадрик такого фильма приходится снимать с грандиозной двадцатиминутной выдержкой. Какие филь­мы будут выпускаться при такой технологии?

Во-первых, надо думать, в ход пошли бы формы, близкие сего­дняшнему фотороману. Фильм превратился бы в диафильм, рас­павшись на серию диапозитивов, каждый из которых режиссер и художник могли бы строить с ничем не ограниченной свободой. Напомним, что стремление донести до зрителя несколько разных фаз некоего единого процесса возникло задолго до кинематогра­фа. Уже на средневековых иконах рассказ о главном событии из жизни святого дополнялся уменьшенными картинками на тему дру­гих событий, предшествовавших главному или следующих за ним. Фильм-фотороман, не знающий (как. мы предположим) кинемато­графического способа фиксации движения, наверняка продолжал бы эту, чисто живописную традицию...

Во-вторых, возможность покадровой съемки позволила бы иному одаренному подвижнику ценой неимоверных усилий и необыкно­венного терпения создавать что-то вроде сегодняшних наших фильмов, с той лишь разницей, что «фиксаторство», «копиизм», «натурализм» не играли бы в них никакой эстетической роли. Дви­жение здесь было бы таким же рукотворным, каким оно оказы­вается в мультипликации. Снимали бы кадрик к кадрику в расчете на их оживление на экране. Для мимической сценки протяженно­стью всего в полминуты потребовалось бы отснять никак не мень­ше полтысячи кадриков. А это означало бы, что актер, встав перед объективом такого киноаппарата, переставал быть актёром и превращался в марионетку, умеющую по велению режиссера улыбаться сначала самым краешком губ, а потом, от кадрика к кадрику, больше и больше показывать свои замечательные белые зубы только затем, на пятидесятом, сотом, сто семьдесят шестом кадре позволял себе захохотать. Под стать движению все в таком фильме было бы не зафиксированным, а воссозданным. Среда, аксессуары быта, все прочие данности происходящего тоже были обречены на условность, нежизнеподобность.

Впрочем, говоря об условности, надо иметь в виду меру, исходя из которой мы одно называем более условным, а другое — менее. Изобретенные нами фильмы казались бы весьма условной переда­чей живой реальности только с наших, сегодняшних позиций, толь­ко нашему глазу, привычному к фиксаторскому воссозданию окру­жающего мира и научившемуся даже это, фиксаторское, стопро­центно жизнеподобное воссоздание использовать на благо искус­ства...

И, наконец, третьим путем, лежащим перед изобретенным нами живописным кинематографом, был бы путь рисованных фильмов, в точности таких, какие делаются и сейчас. По отношению к мульти­пликации художник, как и желал мой бородатый оппонент, оказы­вается почти полностью свободен от посредников — будь то актер или стены павильона, мебель или аксессуары; если раньше он соз­давал свое зрелище из элементов реальности, то теперь он в «Принципе совершенно свободен от нее. Оставим сейчас в стороне, содержимое его головы и сердца, побудительные мотивы к творчеству, желание то-то восславить, а то-то ниспровергнуть — это она же, реальность, вне которой в нашем сознании не может быть ничего...

Мультипликация бывает разная. Одно ее крыло открыто упивается тем, что не фиксирует, а преобразует, трансформирует реальность — на благо самого искусства или для дидактических задач, некая короткометражка «Место под солнцем» — как бы оживший детский рисунок. Югославский «Суррогат» представляет зрителюi действующую (и еще как действующую!) карикатуру. Наша, советская «Стеклянная гармоника» распахивает на экране странный, причудливый мир, знакомый разве что по полотнам некоторых ста­рых живописцев.

В этой области законы мира сдвинуты, смещены, перекодированы.

Помню, Душан Вукотич, создатель «Суррогата» и двух десятков других рисованных притч, первый мультипликатор, удостоившийся «Оскара», беседовал на студии «Союзмультфильм» с нашим ре­жиссером, приверженцем иного взгляда на вещи. Тот отстаивал мысль, что мир, в котором действует мультипликационный герой,— такой же, как и тот, что мы видим вокруг себя.

В каком смысле — такой же? — осторожно спросил гость.

Ну, например, если герой уронит камень, камень полетит все-таки вниз, не так ли?

Не обязательно,— сказал Вукотич.

Что же, вверх, что ли?

Может быть, вверх, может быть, вниз, может быть, останется висеть в воздухе. Вы правы, говоря, что там, на экране, наш мир, но он осмыслен, одушевлен художником. И потому вещи будут вести себя так, как того требует художественная задача.

Бывает и другая мультипликация, стыдящаяся своей рисованной природы. В особенности везло нам на такие фильмы в начале пятидесятых годов. Касалось ли дело зайчиков и лягушек, шла ли речь о приключениях Каштанки или об аленьком цветочке, в любом случае перед нами возникал как бы сфотографированный и лишь затем раскрашенный цветными карандашами мир, где были хорошо проработаны тени и объем, а артикуляция — даже у зверушек — отлично подогнана под звучание реплик. Случалось, такой фильм на самом первом этапе работ пользовался услугами живой реаль­ности — актера или собаку впрямую запечатлевали на пленку, а уж потом отталкивались от этой первоосновы, чтобы способами живопи­си преодолеть поверхностный фотографизм. Внутренний фотогра­физм такого способа, называемого «эклером», преодолеть было невозможно, и до сих пор в мультипликационном персонаже мы, бывает, узнаем живого актера — Б.Андреева или С.Мартинсона, М.Яншина или Г.Вицина.

Начальные кадры «Аленького цветочка» как бы специально за­думаны для того, чтобы показать, что такое фотографический кинематограф средствами чистого воображения. Большой купеческий Корабль входит в громадную гавань, другие суда уступают ему до­рогу, матросы отрываются от своих дел, чтобы поприветствовать друг друга, капитаны и кормчие сдержанно раскланиваются; на берегу, вдоль которого идет судно, кипит своя жизнь, что-то носят. Строят, строгают, снаряжают... Все вполне реально, ничуть не Устранено характерным рисунком или слишком яркими красками, абсолютно жизнеподобно.

На какое-то мгновение даже забываешь, что все это нарисо­вано...

Замените творческий коллектив студии «Союзмультфильм» одной громадной счетно-решающей машиной, которая будет по малей­шему вашему желанию печь нужные кадры, в нужном ракурсе и освещении, облекать заказанные ей мужские и женские лица в со­ответствующие костюмы, помещать их в испрошенные пейзажи и интерьеры. К вящему торжеству кинематографичности, машина мо­жет в соответствии со специальной программой придать всему про­исходящему облик непреднамеренности, как бы даже документаль­ности,— и это ли не «настоящий кинематограф»? Может быть, боро­датый студент прав и такой кинематограф следовало бы называть даже более настоящим, нежели всю предшествующую эпоху «посреднического» кино?

Нет, нет и нет!

Перед нами не кинематограф, а протез его.

Рукотворная нерукотворность. Теряющая достоинства первой и не имеющая ценности второй.

Ибо настоящий, фотографический фильм — это открытая схватка художника с реальностью. Как и всякая схватка, как шахматная партия например, она имеет значение только тогда, когда партнер поддавался, не играл ниже своих возможностей. Любые красоты комбинаций и тончайших маневров, которые я способен сочинить шахматной доске, мигом обесцениваются, если мой партнер едва-едва умеет двигать фигурами, а уж тем более если этого парт­ера нет и я с видом полнейшей сосредоточенности всего только поддаюсь самому себе...

Ибо фотография была вызвана к жизни созревшей потребностью человека оглядеться вокруг себя, увидеть эмпирическую сторону бытия вне подпорок привычных мыслительных схем или живопис­ных стилей. По литературе, по драматургии, по самой живописи девятнадцатого века можно без труда проследить, как эти области искусства — каждая по-своему — пытались удовлетворить потреб­ность в «описаниях», в «фиксации» окружающей жизни. Упрек в фотографизме всегда висел над передвижниками; прозаики середи­ны девятнадцатого века куда подробнее и тщательнее, нежели пятьдесят лет назад, знакомят читателя с подробностями повсе­дневной жизни героя или героини. Театр в лице Ибсена и Гауптмана, Чехова и Горького нашел истинный трагизм в жизненном по­токе, а не в особых, из ряда вон выходящих событиях. Это назы­вали «натурализмом», боялись, что дальнейшее развитие в эту сто­рону убьет театральность на корню. Случилось другое — появилось новое искусство, особо оперирующее этой фиксаторской, эмпири­ческой стороной человеческого бытия.

Не произойди такого, окажись фотография в состоянии запечат­левать только буквы по транспаранту, общая наша потребность была бы удовлетворена как-то иначе. Допустив возможность нефотогра­фического кино, мы с необходимостью должны задуматься, какими оказались бы наши известные шедевры в этих новых условиях.

Фотороман из жизни Василия Ивановича Чапаева?

Рисованный «Броненосец «Потемкин»?

Мультипликационный «Кабачок «13 стульев»?..

Не слишком ли?

Отметим, что понятие «шум» обладает особым значением в тео­рии информации, где шумом, или помехами, называют величину, противоположную сигналу.

Сигнал — то, что мы выносим из сообщения. Но сигнала не существует вне помех его передачи. Любой способ передачи сооб­щения, получат ли его наши глаза, уши или вкусовые и осязатель­ные нервные окончания, связан с передачей по какому-то каналу связи, который может только ухудшать это самое сообщение. По­мехи сопровождают не только вашу беседу с приятелем при помощи телефонного аппарата, но и общение с глазу на глаз: фырчание грузовика на улице или грохот магнитофона у соседа за стеной, самые разные слуховые реалии вашего мира не могут не попадать в ваше ухо, и вы давно уже привыкли постоянно контролировать то, что слышите, отсекая нужное от ненужного.

Задумаемся над механизмом отсечения. Шум не обязательно должен отличаться от сигнала материальной своей природой: из двух голосов, доносящихся ко мне, один может меня интересовать в высшей мере, а другой будет докучной помехой. Шум отличается от сигнала только задачей, которую ставит перед искомой инфор­мацией получатель. В зависимости от того, хочу ли я при­слушаться к колоратуре солистки или к бархатной вязи оркестровой партитуры, шум и сигнал меняются местами в одном и том же оперном куске. Опечатки на корректурном листе набраны той же краской и тем же кеглем, что и остальные, правильные буквы. Для читателя они — помехи, для корректора — сигнал, ибо их-то он и выискивает, изучая страничку за страничкой.

И вот что важно: прежде чем отбирать, мы должны быть уве­рены: в том, что отбрасывается, не содержится ничего интересного. Чтобы устранить досадный треск в приемнике, я поворачиваю руко­ятку тембра и срезаю альтовые и басовые ноты, но лишь в том случае, если не слушаю концерт для виолончели с оркестром. Ина­че рискуешь получить искаженное представление о партии соли­рующего инструмента.

Это закон: добиваясь четкости сигнала, мы должны жертвовать полнотой его.

Возвращаясь к тому, о чем шла речь, мы видим, что эволюция искусства — это как бы постоянная, бесконечная порча механизма фильтрации. Художник, на чьих плечах, казалось бы, лежит доволь­но простая задача — уловить эстетические сигналы действительно­сти и передать их нам в более удобном для чтения виде, без помех, без не идущих к делу околичностей, с течением времени как бы перестает справляться со своей задачей. Сигнал, доходящий через его посредство к нам, постепенно, в связи с какими-то таинствен­ными обстоятельствами, начинает содержать все больше и больше шума, этих самых помех и околичностей.

Естественно будет предположить: а не стремление ли к полноте информации руководит художником? Не желает ли он ради этого стремления пожертвовать относительной четкостью сигнала?

Если так, то остановки не будет. Это не Чехов, не Диккенс, не Эсхил, не Эзоп сбили искусство с пути истинного. Это неуклонное развитие одной из сторон художественного эффекта — способности к «передразниванию» реальности — приводит сегодня на страницы романов и повестей, на экраны кино и телевидения такой уровень плотной жизненной эмпирии, который раньше, не то что тысячу лет, сто, пятьдесят, даже двадцать пять лет назад казался невыносимым для зрителя.

Однако падения в натурализм не происходит — по той причине, что невиданная ранее жизнеподобность искусства опирается сего­дня на столь же невиданную способность подрывать фиксацию, пре­образовывать и достраивать ее, превращая случай в правило, исклю­чение в обобщение.

Когда-то казалось несомненным, что художественными особенно­стями обладает то, что рукотворно, воссоздано. Как рудименты этих отшумевших концепций бытуют посегодня в искусствоведческой литературе «натурализм» и «копиизм», «объективизм» и «бескры­лый фотографизм», хотя мы знаем, что рука, вооруженная фото­аппаратом,— ничуть не худший добытчик поэзии, чем рука с гуси­ным перышком или авторучкой, что съемочный объектив вовсе не обрекает кинематографического художника на унылую фиксацию эстетического полуфабриката. Сегодня мы хорошо усвоили, что «техническая природа фото, кино, радио и телевидения» не является препятствием для решения художественных задач» и даже в рас­ширительном смысле «техника как таковая, взятая сама по себе, ней­тральна по отношению к искусству, а не враждебна ему»[21].

Это, конечно, большой прогресс, хотя и с неохваченной террито­рией за плечами. Будем откровенны: тяжелая индустрия кино и телевидения не удержится на Отведенной ей хрупкой веточке генеа­логического древа искусства. Одно из двух: либо это посторонняя прививка в отчаянной надежде на невиданные плоды, либо, кто зна­ет, само дерево растет не так, как казалось, может быть, даже корнями вверх?

Однажды на мой редакторский стол легла рукопись, трактовав­шая проблему адекватности в искусстве. Речь шла о том, насколько изображение жизни средствами различных искусств отно­сится к самой жизни.

Балет и музыка, естественно, оказались совсем не адекватными. Скульптура и живопись — больше, но не очень. Литература и театр — уже значительно. Но самыми адекватными, конечно, выгля­дели кино и ТВ. В последней главе читателя поджидал сногсшиба­тельный вывод: они, кино и ТВ, как венец художественного разви­тия человечества, делают сегодня все остальные искусства излиш­ними. Да, если б кинокамера оказалась в руках пещерного чело­века, история искусств этим бы и ограничилась — ему, бедолаге, не пришло бы в голову трудиться в поте лица над каменными своими рисунками.

По ходу исследования авторы довольно изобретательно поверяли адекватность кинозрелища множеством различных исследований, как отечественных, так и зарубежных. Психологические опыты на восприятие чередовались с данными анкет и опросов. Например, зритель излагал свою точку зрения на некую проблему до просмот­ра агитационно-просветительского фильма и после. Выяснилось, что нескольких примечательных пунктах картина мира для него изме­нилась. Аналогичным образом воздействовали и художественные картины даже в вопросах, которым они не были специально посвя­щены. Все это довольно метко и с неожиданной стороны вскрывало Механизм киновосприятия, но с прежней, шовинистической по отношению к прочим искусствам целью: кино, кино и только кино, ну да еще ТВ! Раз только они могут воочию показать, как идет д а н н ы й человек по данной улице, тогда к чему все остальные искусства?

Книги, конечно, из этого не получилось. Сверхзадача обесценила материал.

Данный человек на данной улице? Как бы не так! Возьмем улицы в фильмах итальянцев. Разве они похожи? Наверное, можно отыскать одни и те же закоулки Рима, фигурирующие, допустим, «Затмении», «Сладкой жизни» или «Аккатоне». Они «адекватны» друг другу, не говоря уж об «адекватности» их своему предмету изображения?

Мне возражали: конечно, у каждого художника своя «адекват­ность», то есть по собственному своему разумению он использует ту часть «адекватности», которая ему подходит. Но кинематограф дает ее ему в распоряжение, тогда как литература вынуждена обходиться очень малой мерой ее. Только вот незадача — как близо­руко, как нерасчетливо использовали писатели даже скромные воз­можности литературной адекватности! Когда Настасья Филипповна страницу за страницей по пунктам излагает взволнованные беско­нечные монологи и каждый новопришедший почтительно ждет, что­бы выступить с собственным, тоже многочасовым, ораторским сло­вом,— какая уж тут адекватность! Нет, видимо, кроме прямой адекватности есть еще самые разные формы косвенной. Мера адек­ватности, поджидающая в сказке, устраивает нас, если мы не под­ступаемся с трезвым уточнением: «Барин? Сколько душ крепостных? Царь? Как зовут? Не было на Руси царевны Несмеяны, не выдавали никогда царской дочери за крестьянина». Иначе говоря, адекват­ность или неадекватность — это система, иерархия, и смысл ее ока­зывается прямо производным от задачи. Художественной. И нехудо­жественной тоже.

В конце концов, «адекватность» обыкновенного фотографического снимка тоже выборочна и в известном смысле условна — она зави­сит от контекста. Бывают неловкие любительские работы (или, на­против, изощренные ухищрения асов фотографического дела), ко­торые смотрятся как злейшая карикатура. Движение, остановленное в одной-единственной фазе, в некую сотую или тысячную долю се­кунды, способно навязать человеку крайне ненатуральный, противо­естественный вид — это воспринимается как насилие над жизнеподобным отражением, хотя жизнеподобие здесь гарантировано самой механикой процесса фиксации.

«Адекватность» элементарного, нехудожественного отражения реальности состоится лишь при условии нашей установки на нее. Иначе хроникальные кадры на выпуклой поверхности экрана с явно проступающими точечными строчками можно было бы скорее зачислять в театр теней. Но мы все-таки прочитываем в этой мозаике черного и серого фотографически несомненные черты реально­сти, может быть, лежащей от нас за тремя морями, но не превра­щающейся от этого в мистическую сказку. А скверные в полигра­фическом отношении клише районных газет, заводских многотира­жек? Наш взгляд старательно преодолевает зыбкость и туманность этих картинок. Он не ловит в них визуальную музыку в духе Чюрле­ниса или волшебную «адекватность» сна. Напротив, преодолевая этот шум, мы восстанавливаем в точках слишком крупного растра трудноуловимые, но единственно представляющие интерес черты документального снимка.

Сама адекватность, стало быть, может оказаться задачей, дости­гаемой разными средствами, а может быть и способом, приемом для цели другой, для утверждения, например, явной фикции.

И тот и другой случай в изобилии поджидают нас в каждодневной продукции экранных искусств.


Достопамятные события в Угличе были и остаются делом загадоч­ным. Прямых улик не сохранилось, косвенные, как всегда, можно трактовать и так и эдак. Кто-то доказывает, что по положению в доме злодеи легко могли выбрать удобное время, потому, мол, ни­кто и не схватил их за руку. Другой пожимает плечами: ничего себе, удобное время, если их тут же перебили, да в придачу умерт­вили еще нескольких, явно ни в чем не повинных людей. Кто-то возмущенно разводит руками: неужели мальчик, бившийся в при­падке падучей, методично водил ножом по горлу? Ему резонно отвечают: предполагаемые убийцы тоже вряд ли этим занима­лись,— и в том и в другом случае достаточно одного сильного уда­ра, перебившего сонную артерию и оставившего рваную, зияющую рану. Возьмём показания свидетелей — и тут загадка: Почему они рассказывают о случившемся одними и теми же словами? По­тому что научены, сговорились? Или потому, что записывавший при­держивался единой версии, отметая разночтения, может быть, с под­сказки руководителя следствия?

Будущие времена, новые археологические находки, утончившаяся зоркость научной экспертизы, соединение методов криминалисти­ки и кибернетики — все это, должно быть, даст когда-нибудь единст­венное, безоговорочное решение вопроса. Пока же все поневоле остается туманным, и А. Югов, автор громкой статьи «В защиту ве­ликой трагедии»[22], волен держаться одной версии с Н. Карамзиным и С. Соловьевым, а я — вместе с С.Погодиным, Е.Беловым и С.Пла­тоновым — вправе склоняться к другому мнению, отрицающему заговор подручных Годунова.

Никакого криминала здесь нет, если некоторые из фактов, по-видимому, подкрепляют гипотезу о несчастном случае и последу­ющем жутком самосуде остервенелой толпы.


Сейчас читают про: